СТРАНИЦА ЗАГРУЖАЕТСЯ...
О Вильнюсе
   | Город и люди | Генеалогия | Форум | Новости сайта | Пишите нам |
          Г О Р О Д    И    Л Ю Д И

Чеслав Милош

СЛОВАРЬ ВИЛЕНСКИХ УЛИЦ             Страница 1 2

Перевод с польского, публикация, предисловие и примечания Валентины Брио

          Думается, что жителям Вильнюса, друзьям Вильнюса (а таких очень много среди тех, кто побывал в этом городе хотя бы один раз), всем, кого занимает и увлекает история Вильнюса, бытование в нем разных культур, его архитектура, его таинственная аура, будет интересно познакомиться с эссе польского поэта, лауреата Нобелевской премии, Чеслава Милоша (1911-2004) «Словарь виленских улиц» (Dykcyonarz wileńskich ulic).

Он жил и учился в Вильно в 1920-1937 гг.; значительная часть его творчества посвящена этому городу. Эссе Милоша содержит не только описание улиц, автор постоянно «отвлекается» на рассказ о человеке, событии, вроде бы мелком факте. На самом деле это не отступления, а свойство мемуарной прозы Милоша. Не однажды писал он и говорил о том, как невероятно трудно «ухватить реальность», запечатлеть ее в слове адекватно, во всех мелочах, так, чтобы и читатель увидел. Так поэт сохраняет память о прошлом, которое ушло безвозвратно, и свидетелей которого всё меньше и меньше. Милош понимал свою писательскую задачу именно так, свой дар – как обязанность сохранить память о том, чему был свидетелем. И мы в какой-то момент понимаем, что, пройдя мысленно по шести улицам, автор рассказал очень много о многоцветной жизни города в 1920-30-е годы, о ее духовной и бытовой стороне, о непростом характере этого города, называя множество имен, даже когда память сохранила только звучание имени и больше ничего: он убежден, что надо назвать, сохранить и его.
Эссе написано в 1967 г., опубликовано впервые в 1972 г. (Pamiętnik Wileński, Londyn), затем вошло в книгу «Начиная от моих улиц» («Zaczynając od moich ulic», Paryż, 1985).
«Словарю» предпослано поэтическое вступление, оно помещено на отдельной странице сайта.



Здесь нет ни раньше, ни позже, все времена дня и года длятся одновременно...                    

Антоколь

Пристань. ок. 1930 г.
    Пристань. ок. 1930 г., открытка, издатель SMPKr. Показана на сайте Vilniaus vaizdo kaita
Сначала надо пройти мимо пристани. Железные барьеры вдоль панели отполированы прикосновениями до блеска, - опереться на них или сесть, и смотреть. Если я говорю сейчас, что видел, то должен предупредить: я там одновременно и маленький мальчик, и подросток, и взрослый молодой человек, - так что много лет сокращаются до одного мгновения. Видел я прежде всего пароход: и готовящийся к отплытию, - то есть публику, всходящую по мостику, затыкание ушей, когда засвистит и раз, и другой, отвязывание канатов с криками Юзюка на Антука и Антука на Юзюка; и приближающийся, но еще далеко, когда различается только блеск его колес. Пароходы назывались «Курьер» и, кажется, «Экспресс» (хотя не уверен), позже появился третий - «Быстрый», внушительный, с настоящей палубой. Много зависело от того, на какой удастся попасть во время школьных прогулок в Верки. Пароходы ходили вверх по реке, в Верки, и даже дальше, в Неменчин, и никогда вниз. Дальше лодочная пристань, лодки раскрашены разноцветными полосами, в длину, от чуть приподнятого носа до кормы. Перевозчик усаживал пять-шесть человек и переправлялся на другой берег, в район Пюромонт, используя длинное весло, тоже разрисованное, для отталкивания, наверное, вода весной или поздней осенью бывала высокой. Смотрел также на проплывающие плоты1, длинные, как поезда, связки сплавляемого леса, в основном соснового, с шалашом и костром на последнем плоту, который тоже имел длинное и тяжелое рулевое весло. Лесопилка, где плоты останавливались, так, что иногда вся Вилия была ими покрыта, была немного ниже, за Зеленым мостом, напротив костела св. Якуба.

Большие пароходы я тоже видел, но не на Вилии, а на Немане, во время моих побывок в Ковне. Уже прямо как иллюстрации из книг путешествий, - их палубы были нагружены сундуками и бочками, иногда там стояли даже коровы и кони. Ходили далеко, аж до Юрборка. Правда, тот, на котором я плавал, не был большим, так как по Неману шел лишь часть своего пути, до устья Невяжи, потом по этой реке до местечка Бобты. Невяжа довольно глубокая, но очень узкая и извилистая, судоходная именно в этой части, не далее вверх. Те пароходы я почему-то считал чем-то казенным, как почта, и меня удивляло, что обслуживавшие их объяснялась на таком же точно польском, как прислуга на «Быстром» или «Курьере».

На Антоколь всегда шли мимо пристани, поэтому я пишу о ней здесь. Затем мост, точнее, мостик через Виленку в месте ее впадения в Вилию. А сам Антоколь, - это прежде всего скука длинной, частью только застроенной улицы, мускульная память ног о пространстве «между»: между Вилией по левой стороне и горами по правой. Только склон Замковой горы, в углу между Вилией и Виленкой, был пышно зеленым, зеленью лиственного леса. Гора Трехкрестовая и другие, это песчаная крутизна, редко поросшая соснами.
Антоколь, 1914 г.
      Антоколь, 1914 г., открытка. Dawne Wilno na pocztżwce. Wydawnictwo Holm. Gdańsk, 1998
Забирались туда не раз, там пусто и вид оттуда, но вообще это было слишком ветреное место, интереснее был расположенный чуть дальше гористый Антоколь, в сторону от костела св. Петра и Павла. Барочные фигуры из этого костела я хорошо знал по фотографиям, и даже по маркам Срединной Литвы, но при посещении чувствовалось разочарование: нагромождение деталей, терявшихся в гипсовой белизне, которые выхватит разве что лупа, настолько они мелкие. За костелом начинались лесные извилистые дороги с колеями в песке, называвшиеся улицами: Слонечна, Виосенна, Лесьна и т.п., немного запрятанных в густоте деревянных домов в роде не столько вилл, сколько дач.

В одном из них жил мой школьный товарищ и союзник моих природоведческих увлечений Леопольд Пац-Поморницкий, флегматичный солидный пан с животиком, в возрасте лет четырнадцати, его коллекция редких орнитологических книжек и птичьих чучел меня восхищала. Единственный сын довольно пожилых, как мне кажется, родителей, он имел свои собственные ружья. Поездка вместе с ним в деревню к Новицкому, другому нашему товарищу, - помню его лицо, но не помню имени, - остается для меня чем-то исключительно загадочным, мучительной тьмой, из которой выхватывается какой-то фрагмент и тотчас гибнет. Это происходило в день Всех святых где-то на южной оконечности Рудницкой пущи, кажется, выходили на станции Стасилы за Яшунами. Промерзшая земля, красно-синие заходы и восходы солнца, иней, деревня, пекущиеся на рассвете блины, белорусский говор, охота. И мы одни в доме, который был, я думаю, остатком какого-то поместья. Нас четверо: еще девочка, ученица какой-то виленской гимназии или училища, ее черные глаза, бледность, грудной смех (хотя совсем не вижу ее лица); в то время как нас с Пацем совершенно не занимали такие вещи, между ней и Новицким происходили какие-то мрачные любовные ссоры, исключавшие из их общества меня, щенка. В том же школьном году, ближе к весне, ее нашли мертвой в Закрете, на немецком военном кладбище: самоубийство, отравление или револьвер, но с Новицким это не связывалось.

В сторону от костела Петра и Павла шли также тропинки, ведущие на лыжные горы. Вся незастроенная высота, которая на планах города называлась Антокольской рощей и Алтарией, тянулась аж до окраин Заречья и Бельмонта, горки были в основном недлинные, но крутые («как с печи лбом»). На лыжах я ездил как корова, но в короткое время начала университетских занятий и моего усердного участия в Клубе Бродяг2, - упорно. Это период дружбы с Робеспьером3, который тогда на лыжные прогулки ходил в красной фланелевой рубашке, так что снег антокольских взгорий и эта рубашка для меня связаны в один образ. А самая окраина Антоколя, где кончался город и начиналось Неменчинское шоссе, для меня тоже памятна: ребенком я наблюдал там панику отступления 1920 года.

Памятник А.Мицкевичу, ок. 1930 г.
    Памятник А.Мицкевичу, ок. 1930 г., открытка. Показана на сайте Vilniaus vaizdo kaita
Однако Антоколь остался для меня не столько улицами, по которым ходят, сколько берегом, вдоль которого проплывают: сразу за мостиком через Виленку размещались лодочные клубы, и среди них AZS [Академический спортивный клуб], с мостков которого отправлялись на байдарках или на каноэ. Вилия – очень быстрая река, и если усердно грести против течения, можно продвигаться вдоль антокольского берега лишь довольно медленно. Напротив AZS-а на другой стороне Вилии стоял Мицкевич Пронашки4, огромная кубистическая бочка, изгнанная туда отцами города, которые, пожалуй, имели основания не ставить ее в центре, среди старых камней.

Там уже скоро и песок первых пляжей: Тускуляны. Хотелось дальше, на этом пляже я был лишь раз, еще перед выпускными экзаменами, прогуливая уроки. Бывает, что один час жизни, без видимых на то причин запечатлевается во всей выразительности деталей. Итак, вижу лежащих нагишом рядом со мной. Один из них – будущий инженер-электрик и офицер Royal Air Force Стась. Через - трудно сосчитать, сколько лет, - в 1967, мы с ним разбили палатку у озера Eagle Lake в калифорнийской Сьерре, и когда сразу после пробуждения шли из палатки прямо в воду, или плавали на байдарке вдоль диких лесистых берегов, мы не были такими, как в Тускулянах, хотя как изменились наши тела, я не очень-то мог понять, разве что начинала седеть его русско-царская борода лопатой.

В названиях местности над Вилией можно найти сращение местных и чужих слов. Тускуляны, как я предполагаю, так названы просвещенными любителями латинской литературы, увидевшими в этом уединенном месте подобие Tusculum, дач зажиточных римлян5. Волокумпе уже менее изысканно. Тринаполь, собственно только белый костел над обрывом, знак для гребцов, что можно отдохнуть, так как пройдены самые крутые течения, велит думать о Trinitas, и имеет то же происхождение, что и расположенная недалеко Калвария. Прекрасные лесные Верки напоминают немецкое Werk, но по легенде название происходит от плачущих орлиных птенцов – verkti по-литовски значит плакать.
Вилия вдоль Антоколя и до Верек была freeway'ем нашего города, как я научился говорить позднее, вместо исконного нашего польского слова автострада.
Хотя сказал бы: тракт. Стало быть, тракт, по которому отправлялся на прогулки виленский люд, тот исконный, живущий поколениями, не дворяне и не рабочие, а маломещане, т.е. прежде всего занятый ремеслами. Пароходом или на лодке в кругу семьи: рубахи, подтяжки, смена на веслах, разноцветные платья женщин и банка с огурцами6 на закуску. Другим народным развлечением были бани. В конце недели слышались там разные особенности «тутейшего» говора, которые были бы кладом для лингвистов, хотя сомнительно, что лингвисты когда-нибудь посещают публичные бани.

Вилия выше Верек, почти совсем не посещаемая гуляющими, оставалась нетронутой т.н. цивилизацией. Она сохранилась в моей памяти от спуска до устья реки Жеймяны. Полная тишина, лишь плеск воды о борт, сверкающая на солнце белизна песчаных обрывов, продырявленных береговыми ласточками, нависающие корни сосен. Порою длинный плот с дымком костра. Есть особенное величие в повороте плота на излучине реки. Рулевое весло впереди, рулевое весло позади, часто подвигаемое двумя людьми, мужчиной и женщиной, длинный ряд плотов, медленно передвигающихся на другое течение. Изредка убегала назад какая-нибудь рыбацкая лодка у берега, временами паренек нагишом на байдарке, наверное, проводит где-то там свои школьные каникулы, и не ведает о дьявольских ловушках, которые уже расставляет на него История.

Летом Вилия напротив Антоколя делалась неглубокой, иной раз можно было брести по самой середине пару километров, немного подплывая, в основном доставая дно. Вилию я соединяю с Антоколем потому, что плоты за Зеленым мостом означали ее конец как большака. Дальше река направлялась к закрытой литовской границе, кроме того, вероятно, не была судоходной, учитывая, что в одном как минимум месте имела труднопроходимые водовороты и пороги. Городские стоки, особенно из больницы на Зверинце, отбивали охоту купаться и возле Зверинца и на другой стороне, в лесу Закрета. Прогулки вниз по реке вынуждали к затруднительным возвращениям против течения и поэтому устраивались редко. В колонию Братняк, Легатишки, уже у самой литовской границы, ездили поездом.


Арсенальская

Улица Надбжежная
      Улица Надбжежная, открытка. Показана на сайте www.miestai.net
Это короткая улица от угла Надбжежной [Набережной], у самой пароходной пристани, до Кафедральной площади. Похоже, раньше это было просто продолжение Антокольской. Лишь несколько домов, и то только вдоль одного тротуара, вместо другого железные завитки невысокой ограды сада (позади Кафедры), который назывался Телятник. Угол Надбжежной занимало большое некрасивое строение, дворец Тышкевичей, всегда запертый, поздно узнал я, что помещалась там библиотека Врублевских, его функция заключалась лишь в том, что он есть, и я не задавал себе вопроса, зачем он. Незадолго до войны в нем разместился Институт исследований Восточной Европы, и тогда мне часто случалось ходить в это здание. А вот дом посреди Арсенальской, 6 - навещал я регулярно, начиная от младших классов гимназии, там жили мои родственники, правда, дальние, Павликовские, именовавшиеся так «по ней», Чесе Павликовской, кажется Славиньской de domo, которая велела называть ее тетей. Он сам, Пшемыслав Павликовский, - экс-полковник царской армии. На стенах висели фотографии из Бесарабии, где они долго жили, и, кажется, имели недвижимость.

Высокий, чернявый, сухой, молчаливый, ходил в узорчатом халате, сиживал на балконе, глядя на зелень сада, или раскладывал пасьянсы. Хозяйничал также в своих альбомах почтовых марок, что меня привлекало, ведь это было тогда и моим увлечением, и я получал от него в подарок редкие экземпляры. Из двух их сыновей старшего, Данека, не помню, он рано покончил самоубийством, другой, инженер, после войны поехал в советский Туркестан работать как спец, вернулся с русской женой, купил автомобиль и стал одним из первых в Вильно таксистов, предаваясь авангардной профессии, - ну где слыхано, чтобы человек хорошего происхождения брал чаевые. Русская жена ходила дома в восточных шароварах и курила папиросы в длинном мундштуке. Сестра Вацека Марыся работала в бюро, так что этот спокойный семейный коллектив – а все проживали вместе – мог бы служить иллюстрацией начинавшихся тогда социальных перемен.

С Марысей я познакомился еще совсем мальчиком, она какое-то время гостила в семье моего деда в Шетейнях, в ковенской Литве, и это она читала мне «Огнем и мечом», на клеенчатом диване у окна в столовой, где надо было свернуться внизу и караулить захваченное место, не высовывая босых ног на холодную клеенку рядом. Марыся, как мне кажется, говорили старшие, - была немного «манерная», для меня просто таинственная, задумчивая, притягательная; длинная, с колышущимися бедрами, на белой шее носила черную бархатную ленточку. Она принадлежала к поколению, которое созревало перед самым началом первой мировой войны, отсюда в доме на Арсенальской томики стихов и литературные журналы этого периода.

Если бы я не рассматривал там содержимое книжных полок, никогда бы не знал, к примеру, что выходил когда-то, в 1914 или 1915 году, такой альманах «Żórawce» [«Журавлики»] заполненный поздней младопольской7 поэзией и прозой. Вообще мои родственники, взрослые панны, восхищавшие (немного эротически) меня в детстве, давали мне возможность как бы взглянуть на эпоху, которой я не мог помнить, - сам их способ существования сохранял что-то из нее. Сегодня мне это кажется смешным, - называть другой «эпохой» времена десятилетней давности, но если те, что знали ее, выныривали для меня из какого-то тумана, действовало, видимо, общее правило: для каждого почти поколения прошедшие события, стили, моды, едва минувшие, являются очень отдаленными.
Ул. Арсенальская, 6. Наводнение в 1931 г.
    Ул. Арсенальская, 6. Наводнение в 1931 г. Снимок показан на сайте www.szukamypolski.com
Хотя опять-таки невозможно проверить, всегда ли так обстоит, и не являются ли для нынешних молодых 1950-е годы другой геологической эрой. Но наверняка первая мировая война и независимость Польши были для Марыси и ее ровесников переломом. Не столь значительным, правда, как мне казалось.

Марыся жила жизнью бюро, что означало не только работу, но и дружеские отношения, совместные маевки, даже заграничные путешествия. В течение тех лет, что я бывал у них, сначала гимназистом, потом студентом, она понемногу старела, и я задумывался, как же так происходит, что женщины остаются старыми девами. На Арсенальской, 6 – я чувствовал себя как дома, поэтому трудно найти более центральное место в городе, иной раз я влетал туда, чтобы просто растянуться на диване. Там написал пару стихотворений, которые люблю до сих пор. В этой же квартире я провел свою последнюю ночь в Вильно, перед путешествием, более рискованным, чем я хотел себе признаться, в Варшаву через зеленую границу в 1940 году. Это происходило вскоре после занятия города советскими войсками, что мало волновало семью, потому что дядя Павликовский умирал, и главной заботой было раздобыть баллоны с кислородом.

Институт исследований Восточной Европы в перестроенной или достроенной части углового здания, это уже современность, много света, светлые стены, мебель светлого дерева. Обычно я терпеливо дожидался, пока Дорек Буйницкий8 закончит прием студентов в окошке, после чего показывали друг другу стихи и обдумывали литературные шутки. Бывал там также литовец Пранас Анцевич. С ним меня связывало близкое товарищество, и было время, когда виделись мы ежедневно, так как жили в студенческом общежитии на Буффаловой горе. Называя это имя, не могу удержаться от замечания, что мало знал я людей, которых бы так очерняли, как этого умного и доброго человека. И никто лучше меня не знает, что это была явная ложь.

Институт для меня – это период перед самой поездкой в Париж и по возвращении, то есть 1934 и 1935, период драм и упоений, путешествиями тоже. Возможно, независимо от непосредственных поводов, можно было бы увидеть в этом какую-то кратковременноую открытость страны. Между дном хозяйственного кризиса и сгущающимся мраком конца тридцатых годов, - какой-то взлет, правда, с предчувствием приближения катастрофы. На Париж получил я литературную стипендию. Ника, с которой я познакомился и подружился в Институте, поехала как стипендиатка в Москву. Первый прочитанный мною том стихотворений Бориса Пастернака, «Второе рождение», был ее подарком. Примерно тогда Пастернак в последний раз выехал за границу, в Париж, на Конгресс защитников культуры, но позиция его уже была шаткой, и его переставали печатать.

Напротив Арсенальской вход в Телятник. Проходя по аллее в сторону Королевской улицы, имел я много различных переживаний. Но с этим садом не связаны сентиментальные воспоминания. Проходной, как все публичные скверы, он не являлся местом для разговоров и держания за руки, так как вид теснившихся на его скамейках нянек и солдат как-то отбивал охоту к известной повторяемости таких занятий. Наверное, самые выразительные детали закоулков сада остались в памяти с детских игр, когда сад был еще запущенным и почти диким.


Бакшта

Ул. Бокшто, ок. 1910 г., открытка
      Ул. Бокшто, ок. 1910 г., открытка, издатель Д.Визун. Показана на сайте Vilniaus vaizdo kaita
Никогда в виленские годы я не задумывался, почему эта улица так называется. Неясно ассоциировалось это слово с башней, что так и есть. Бакшта была очень старой, темной, узкой улицей, с выбоинами на проезжей части, там и сям не шире двух-трех метров, и с бездонными канавами. В детстве я немного боялся в нее углубляться, - она имела недобрую славу: сразу при входе на нее с Велькой нужно было пройти мимо дома с закрашенными белой краской окнами – больницы венерических болезней. На верхних окнах сидели находившиеся там на принудительном лечении девицы, насмехаясь над прохожими и выкрикивая неприличные слова.

Проституция в Вильне заслуживает внимания не потому только, что существовала: эта старейшая профессия нигде не подает признаков исчезновения, лишь меняет формы. Так вот в Вильне проституция сохранила формы девятнадцатого века, сказал бы, российского девятнадцатого века: была такой, как в романах Достоевского. Это значит, попойки офицеров и студентов в исключительно мужской компании заканчивались поездкой «к девочкам», то есть в многочисленные бордели, адреса которых знали все извозчики. На определенных улицах, в основном на тех, - пониже Бакшты, над речкой Виленкой (как улица Лоточек, Сафьяники и др.) существа женского пола выстраивались перед брамами, приспосабливаясь к изменениям климата – зимой заворачивались в шерстяные платки, обувались в валенки или длинные сапоги и притопывали для разогрева на снегу. Резервуаром этой рабочей силы, как и прислуги, была деревня или «деревянные» предместья,, не слишком отличавшиеся от деревень.

Но Бакшта – это прежде всего была Барбара. Кое-где, в особенности со стороны склонов и обрывов над Виленкой, прохожий, заглядывая сквозь брамы, видел большие дворы и сады, и одним из таких просторных владений был «дом Рёмеров». Если не ошибаюсь. мое первое путешествие с Невяжи в Вильно имело там свою конечную цель, так как ехали на лошадях, и подворье Рёмеров, обстроенное конюшнями и сараями для экипажей, хорошо подходило для приезжих.
Путешествие было далеким – 120 верст и значения его не убавляет тот факт, что позднее я научился такое расстояние проезжать на автомобиле за час. Почему заезжали к Рёмерам, какие товарищеские отношения с ними связывали, не знаю. Во всяком случае позднее, в мои гимназические годы, управляла «домом Рёмеров» Барбара, - и прислуга и мажордом. Барбара была из моих родных мест, немного подальше в Жмудь, из-под Кракинова, и служила когда-то у моего деда экономкой, с тех пор сохранялись близкие дружеские отношения. так что Барбара часто навещала нас на Подгурной.

Высокая, державшаяся прямо, строгая, тонкогубая, она выглядела так, как большая часть темноволосых и темноглазых литовцев. Старая дева, святоша и фанатичная литовка – над этими ее качествами у нас дома немного подсмеивались, но доброжелательно. Во всем Вильно только в одном костеле, св.Миколая, были литовские мессы (т.е. проповеди и песни на этом языке), и конечно, Барбара только туда и ходила на мессу. Впрочем, большую часть прихожан составляла там прислуга. Позднее рассказы моих венско-парижских друзей о чешских городках времен габсбургской монархии вызывали у меня улыбку. Конечно, там говорили по-немецки, и чешский оставался языком домашней прислуги. Это я хорошо знал, с той разницей, что на нашем востоке польский занимал место немецкого.

Из того, что я рассказываю о Барбаре, нелегко сделать вывод о силе моей эмоциональной привязанности, однако ее образ сопровождал меня в странствиях по двум континентам. Если кто-то столь неотступно присутствует в нашем воображении, не происходит так без причины. Жилище Барбары, суровое, как и она сама, помнил я с Шетейн, и эта женщина, которой наверняка давно уже нет на свете, осталась для меня одной из важнейших фигур моего раннего детства.

Ул. Бокшто, 1917 г. Снимок Я.Булгака
      Ул. Бокшто, 1917 г. Снимок Я.Булгака показан на сайте Vilniaus vaizdo kaita
Бакшта, расположенная так близко от университета, почти напротив угла Велькой и Свентояньской, играла важную роль в жизни студентов, ведь там находилась Mensa. Не столовка, не харчевня, не закусочная, не буфет, не пункт общественного питания, но именно: Mensa. Одно из главных предприятий Братняка, причем бесплатное, либо льготные боны на обеды выступали в качестве ставки в политической борьбе за власть. Довольно неприглядное, мрачное строение, вероятно, некогда интернат для семинаристов, много лет было единственным студенческим общежитием в Вильне, пока не построили другое, очень современное, на Буффаловой горе. На Бакште я никогда не жил, заходил лишь иногда в коридоры с почерневшими, изношенными деревянными полами, чтобы навестить коллег. Запах щёлока, нефти, мыла, табака. Такой же коридор на втором этаже вел в Mens'у. Ее столики, покрытые запятнанными скатертями (или клеенкой?) вырисовываются передо мной очень неверно, зато отчетливо вижу столик-кассу при входе, где покупались талончики на отдельные блюда.

Почти всегда продавал их маленький карлик с увядающим лицом, с фантазийным черным бантом вместо галстука, Гасюлис9, вечный студент, личность уже тогда легендарная, так как состоял в студенческих организациях в доисторическую эпоху, быть может, даже в 1922 или в 1923 году. В Клубе бродяг уважали его как сеньора, одного из основателей, его временами датировались некоторые песни, вдохновленные, скорее всего, обожаемой тогда «Книгой джунглей» Киплинга («На высокой горе павианы дикий танец плясали»). Теперь я думаю, что Гасюлис – как и вообще весь Клуб бродяг – был очень hippie. Наши широкие черные береты с разноцветными хвостами высмеивали все принятые головные уборы. А его черный бант происходил прямо от младопольской богемы, так же, как пелерина популярного в городе харцмистра10, тоненького грустнолицего Путяты. Несмотря на чисто литовскую фамилию, не думаю, чтобы Гасюлис знал литовский. Носило его когда-то по очень отдаленным местам, живал он, может, даже в Кракове или Познани, о чем я не мог тогда узнать, так как разность поколений исключала фамильярность со столь прославленной, хотя и несколько комичной, личностью.

        Читать дальше...


1 Автор дает и их местное название – plyty (досл.плиты).
2 Академический клуб бродяг – студенческий клуб, объединявший любителей путешествий, спорта и здорового образа жизни, противопоставлявший себя корпорациям.
3 Псевдоним в Клубе бродяг Стефана Ендрыховского (Stefan Jędrychowski), позднее публициста, после войны деятеля ПОРП.
4 Деревянная модель памятника Мицкевичу, изготовленная по проекту скульптора Збигнева Пронашко (Zbigniew Pronaszko, 1885-1958).
5 Добавим к этому: Tusculanum - усадьба, поместье близ города Tusculum.
6 Банка с огурцами здесь выступает и в роли своего рода символа устойчивости определенного жизненного уклада, настолько устоявшегося, что его порою высмеивали – к примеру, Словацкий (кстати., часто упоминаемый Милошем в его стихах и прозе).
7 В стиле литературного течения «Młoda Polska» («Молодая Польша»).
8 Teodor Bujnicki (1907-1944) - поэт, друг юности Милоша.
9 Расстрелян советскими властями за срывание государственных указов (прим. автора).
10 Старший инструктор Союза харцеров (юношеской, скаутской организации).

    Валентина Брио филолог, доктор гуманитарных наук, работает на кафедре русской и славянской филологии Еврейского университета в Иерусалиме. До 1990 года жила в Вильнюсе, преподавала русскую литературу в университете. Автор статей по истории русской и польской литературы и еврейской культуры Вильно. Подготовила к печати книгу "Поэзия и поэтика города Wilno-Vilne-Vilnius" (образ города в польской, еврейской и литовской литературе).

Наверх       Страница 2
© «О Вильнюсе», 2004-2017

Rambler's Top100