СТРАНИЦА ЗАГРУЖАЕТСЯ...
О Вильнюсе
   | Город и люди | Генеалогия | Форум | Новости сайта | Пишите нам |
            DYKCYONARZ WILEŃSKICH ULIC

Чеслав Милош






«Словарю» предпослано поэтическое вступление, своеобразный эпиграф (нередкое явление в его поэзии и прозе) – 12-ая главка поэмы Милоша «Город без имени» («Miasto bez imenia», 1965). В этой, завершающей поэму о Вильно, главе выражены особенные свойства памяти и поэтического зрения Милоша: видеть город сразу во всех временах его существования. Эта глава написана версе, библейской строфой, тем самым и Вильно помещается поэтом в библейское и историческое измерение, вбирает величие и драматизм, хранящиеся во внутренней памяти этой формы.

* * *

Почему лишь мне этот город вверяется беззащитный и чистый,
словно свадебное ожерелье забытого племени?..

Как нанизанные в Tuzigoot голубые и рыжие зерна,
На медном пустыре семь веков назад,

Где на камне растертая охра ждет до сего часа
лоб и щечку, но нет там давно ни единой.

Чем заслужил я, каким во мне злом и какою милостью
пожертвование такое?

Стоит предо мною цельный, ни в одном дыме из трубы нет недостатка,
ни в едином эхе, когда переступаю разделяющие нас реки.

Может, Анна и Дорця Дружино вызвали меня с трехсотой
мили Аризоны, ведь кроме меня, никто не знает, что жили когда-то?

И топают впереди по Надбжежной, два попугайчика,
шляхцянки со Жмуди, кок седой старых дев для меня расплетая ночью?

Здесь нет ни раньше, ни позже, все времена дня
и года длятся одновременно

На рассвете рядами длинными едут говновозы; а служащие магистрата
на заставах в кожаные мешки собирают пошлину.

Шумя колесами, «Курьер» и «Быстрый» в Верки идут против течения,
а гребец, над Англией сброшенный, мчится, растянутый на своем скифе.

У Петра и Павла ангелы опускают тяжелые веки
и усмехаются над монашкой, у которой нескромные мысли.

Бородатая, в парике, восседает за кассой, поучая двенадцать
своих продавщиц, пани Сора Клок.

А вся Немецкая улица подбрасывает над прилавками ленты текстиля,
готовясь на смерть и добывание Иерусалима.

Черные княжеские источники бьют в подземелье Кафедры
под гробницей юного Казимира и под дубовыми головнями пепелищ.

С молитвенником и корзинкой служанки плакальщица Барбара
возвращается на Бакшту в дом Рёмеров с литовской
мессы у Святого Миколая.

О, как блестит! Это снег на горе Трехкрестовой и горе Бекеша,
не растопит его дыхание недолговечных людей.

С каким же великим знанием сворачиваю на Арсенальскую
и еще раз глаза открываю на тщетный конец света.

Через комнаты с шелестом шелка, одна, другая, десятая,
Бежал, не остановленный, - верил в последнюю дверь.

Но форма губ и яблоко, и цветок, приколотый к платью,
Было всем, что познать и взять было дано.

Не чуткая и не злая, не прекрасная, не безобразная, была земля,
невинная, для желанья и боли.

Без смысла этот подарок, если под огнями далеких ночлегов
не меньше в том было горечи, а больше.

Если не могу так исчерпать свою и их жизни,
чтобы гармониею сменился давний плач.

Как Ян из рода Демборог в старой лавке Страшуна
положен я навсегда между здешним именем и именем.

Уменьшается башня замка над кроной листвы
и еще еле слышная, может, то «Реквием» Моцарта, музыка.

В неподвижном свете шевелю устами, рад даже, может,
что не приходит желанное слово.


            Словарь виленских улиц

            Перевод с польского, публикация и предисловие Валентины Брио


Наверх                                         © «О Вильнюсе», 2004-2017
Rambler's Top100